А. М. Абидулин, Н. В. Вершинина. Cтамбул последней трети XVIII в. глазами нижегородца Василия Баранщикова

К концу XVIII в. важнейшей проблемой внешней политики Российской империи становится «восточный вопрос»: интерес российского общества к мусульманской стране, ее традициям, обычаям, религии, военному искусству и экономике обусловлен необходимостью поиска путей военного, дипломатического и экономического взаимодействия двух государств. В этих условиях, наряду с отчетами дипломатических посольств, в качестве источника ценных сведений об экзотической стране выступают литературные произведения. Одним из таких стал травелог последней трети XVIII столетия «Нещастные приключения Василья Баранщикова, мещанина Нижняго Новгорода в трех частях света: в Америке, Азии и Европе с 1780 по 1787 год» (1787 г.). Накануне войны 1787-1791 гг., при непростых обстоятельствах в столицу Османской империи попадает купец из Нижнего Новгорода Василий Баранщиков – в Стамбуле он провел около 10 месяцев не в качестве путешественника, а на службе янычаром. Статья посвящена образу Стамбула глазами нижегородца в художественном произведении. Дается краткий обзор историографии исследования травелога историками и филологами XIX-XXI вв. Затрагиваются вопросы государственного управления и религии Османской империи и способы их сравнения автором с российской действительностью. Анализируется повседневность и служба янычар, а также репрезентация автором трансформации корпуса янычар в XVIII в. В статье поднимается проблема авторства и достоверности художественного произведения и степени его ценности как исторического источника. Основное внимание уделено особенностям репрезентации Стамбула русским человеком на Востоке в период обострения взаимоотношений между Россией и Османской империей, а также специфике самоидентификации и восприятия «другого» нашим соотечественником.
Тип статьи:
Научная статья
Язык статьи:
Русский
Дата публикации:
07.11.2020
Приобрести электронную версию:
0 руб.
Статья представлена в издании
Гасырлар авазы - Эхо веков 2 2020
Ознакомительная часть статьи

Двусторонние межгосударственные связи России и Турции насчитывают более пяти веков. Мусульманский юг на протяжении столетий был одним из важных направлений внешней политики России. Начиная со второй половины XVII в., можно говорить о противостоянии нашей страны с Турцией, результатом которого стали многочисленные русско-турецкие войны, в общем счете охватывающие период продолжительностью в 241 г. В истории взаимоотношений двух стран сложно найти период более напряженный, чем все XVIII столетие и «золотой век Екатерины» в частности. Тесные военные и экономические контакты определенно вызывали интерес правительства и общества к таинственной мусульманской стране: ее обычаям и традициям, политическому строю, особенностям торговли и военного дела. Несомненно, русский образ Османской империи XVIII в. сформировался, в первую очередь, наблюдениями дипломатов, но и литературные произведения о восточной стране в последней трети столетия сыграли свою роль. Таковыми, к примеру, являются «Нещастные приключения Василья Баранщикова, мещанина Нижняго Новгорода в трех частях света: в Америке, Азии и Европе с 1780 по 1787 год»1. Травелог был впервые опубликован в 1787 г. – году начала очередной русско-турецкой войны, – неудивительно, что произведение, написанное «на злобу дня», пользовалось успехом и переиздавалось три раза (1787, 1788, 1793 гг.) в течение всего лишь шести лет.

«Несчастные приключения» молодого нижегородского купца второй гильдии Василия Яковлевича Баранщикова начинались совсем непримечательно в 1780 г. с поездки на ростовскую ярмарку, где его ограбили. Баранщиков отправляется на заработки в Санкт-Петербург: в качестве матроса попадает в Копенгаген, где местные мошенники обманом доставляют его на корабль работорговцев. Так, до своего приезда в Стамбул, Баранщиков около двух месяцев служил рекрутом на острове Сент-Томас, затем «на кухне… в черной работе» на Пуэрто-Рико, острове под испанским владычеством, и так до октября 1782 г., после чего был освобожден и отправился в Европу матросом на венецианском торговом судне. У берегов Африки был схвачен турецкими пиратами, подвергнут обрезанию и обращен в ислам, а затем продан в рабство в Палестину. Спустя год Василию Баранщикову удалось бежать в Венецию, откуда судьба забрасывает его в Стамбул на долгие 10 месяцев.

В XIX в., как справедливо замечает А. А. Вигасин2, книга уже (а на наш взгляд, еще) не представляла значительного интереса ни для читающей публики, ни для исследователей: неудивительно, что скромная в историческом и литературном плане работа Баранщикова меркнет на фоне аналогичных произведений гениев слова Н. М. Карамзина, А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова и т.д. Более того, ученые позапрошлого столетия сомневались не только в подлинности книги Василия Баранщикова, но и в существовании самого автора3. Только через сто лет после ее выхода в свет Н. С. Лесков4 подробно остановился на путешествии купца, признавая работу стоящей внимания в контексте отражения настроений читающего общества, которое и в XVII в., и на исходе XVIII столетия с восхищением зачитывалось захватывающими историями об авантюрных приключениях, ухищрениях, несчастьях, удали бродяг и возмущалось «положениями закона гражданского».

Наконец, три года спустя, в 1900 г. в «Действиях Нижегородской губернской ученой архивной комиссии» появилась публикация из «Журнала нижегородского наместнического правления» за март 1786 г. – «Допрос, снятый с нижегородского купца Василия Яковлева Баранщикова, явившегося добровольно из-за границы»5. Так не осталось сомнений – Василий Баранщиков существовал, и приключение его имело место быть.

В 1962 г. новую жизнь в приключение купца вдохнул Р. А. Штильмарк, написав по его мотивам «Повесть о страннике российском»6 и снабдив его пояснениями и комментариями. Еще позднее к личности В. Баранщикова обращался Н. Ф. Филатов, отметивший, что значимость книги заключается именно в «панорамно-одновременном описании многих стран и жизни их народов»7, несмотря на литературный характер произведения. В последнее время травелог не раз являлся объектом изучения филологов, и среди них поднимается проблема авторства и достоверности событий: так, Т. В. Мальцева8 отмечает, что расхождение книги и допроса, а также наличие романных признаков свидетельствуют о вымышленности большинства описываемых стамбульских событий, а Д. В. Неустроев9 придерживается мнения, что Василий Баранщиков не является автором произведения. В контексте изучения русского ориентального романтизма «Несчастные приключения» исследовались П. В. Алексеевым10.

В 2011 г. стараниями Н. В. Морохина и Д. Г. Павлова книга была издана в шестой раз. В своей вступительной статье Н. В. Морохин снова возвращается к вопросу авторства, отмечая, что современные представления об авторском праве в XVIII в. еще не сформировались, т.е. даже если книга была записана, например, с устного рассказа, или кем-либо редактировалась, авторства В. Баранщикова это не отменяет11.

Отдельного внимания заслуживает «Приложение, заключающее в себе описание Царьграда и турецких начальников духовных, воинских и гражданских»: авторство его еще предстоит выяснить, однако в данной статье мы рассмотрим его и основной текст «Несчастных приключений» как единое произведение, отразившее восприятие Стамбула конца XVIII в. нашим соотечественником, представителем эпохи. У книги и допроса достаточно несоответствий, однако это не делает описание путешествия Баранщикова менее интересным для исследователя в качестве исторического источника по истории повседневности Османской империи последней трети XVIII столетия.

Об Османской империи в изложении Василия Баранщикова мы узнаем следующее: география и архитектура Стамбула, система гражданских, духовных и военных званий, быт, военная служба и повседневность янычар, судебная система, султанский гарем, религиозные обряды. Автор попал сюда не в качестве любопытного путешественника или дипломата на русской службе, напротив, он провел в Стамбуле около 10 месяцев: успел принять ислам, жениться и прожить почти год жизнью рядового янычара, и конечно же, в достаточной степени овладел языком – все это в совокупности делает его произведение действительно уникальным и информативным с точки зрения исследователя, несмотря на значительную долю художественного вымысла.

Произведение интересно прежде всего тем, что автор достаточно хорошо знает и Стамбул, и язык, и потому нет оснований сомневаться, что он действительно проживал в столице империи около года: Баранщиков регулярно отмечает улицы, площади, дворцы, башни, гостиные дворы, в которых ему довелось побывать. Дворец султана он сравнивает с московским Кремлем, замечая, что последний уступает в величине. Дворец, по его оценкам, прекрасен, а сама столица, построенная на семи холмах, имеет редкое положение, и настолько поразительный вид, что «каждого смотрящего на нее в некотором отдалении приводит в восторг»12. Подробное описание дворца, янычарских казарм и гостиных дворов представляют особенный интерес, поскольку автор, будучи янычаром, регулярно бывал во дворце по долгу службы.

В большей степени православного христианина в загадочной мусульманской стране, конечно же, интересовали вопросы религии – есть «мы», а есть «они», «чужие», во всем отличающиеся, – и здесь нас интересуют не только и не столько особенности ислама: перед нами образец проявления религиозной самоидентичности. Автор описал духовные, гражданские, придворные и воинские звания. Особое его внимание привлек «муфтий или Первосвященник Магометанский» – высшее должностное лицо по вопросам религии, почитаемое народом «священной и боговдохновенной особой»13. Автор указывает на трансформацию его статуса и роли, отмечая падение авторитета муфтия в глазах Султана, по сравнению с его положением при дворе столетиями ранее, в вопросах же ислама и религиозных предписаний высшее духовное лицо по-прежнему пользуется непререкаемым авторитетом. С имамом Баранщикову довелось общаться лично в самом начале своего проживания в Стамбуле: от него автор получил фиктивную расписку-подтверждение о добровольном принятии веры, тот же имам научил его молитвам. Другой имам заключал договор о браке с турчанкой и советовал жениться второй раз. Так, «стараниями» имамов «умножилось более» в нем, Баранщикове, «презрение к магометанской вере»14. Между тем, описывая их, Баранщиков приводит аналогию с попом, отмечая, что народом он также очень уважается, а неповиновение ему расценивается как мятеж. Азан муэдзина в мечети автор сравнил с работой звонаря в церкви.

Мечети автор также не обошел вниманием: отсутствие подобия икон, «изображения, возрождающего благодать божью» и приводящего в изумление, повергало в уныние – Баранщикову на янычарской службе не только приходилось наблюдать пятничную молитву султана в мечети Айя-София, но также, к его великому сожалению, исправно посещать ее самому, исключительно «чтобы отвести от себя подозрения мусульман», которые, в свою очередь, очень ревностны к религии, и способны прервать намаз лишь во время священной войны с неверными. На протяжении всего повествования автор не раз возвращается к теме религии, освещая основные религиозные обряды и ритуалы (омовение, обрезание, пост, хадж и милостыню), повсеместно отмечая необычайную религиозность населения; впрочем, и в «магометанской стране» правила нередко нарушаются, пост не соблюдается в полной мере, а милостыня, как правило, исправно исполняется людьми среднего достатка, в то время как богачи почти никогда не выплачивают положенную сотую долю, избегая точных подсчетов имущества и повышенного налогообложения.

Не остались без внимания автора османская полиция и судебная система, основанная на мусульманской традиции. В приложении к книге отмечается, что уголовные преступления рассматриваются здесь не так точно, как в России, а наказания, и в частности, казнь, нередко зависят от прихоти великого визиря или других вельмож. Самая жестокая и страшная казнь (посажение на кол), по словам автора, определяется грекам, обвиненным в измене и убийстве. Подобная практика, а также членовредительные наказания (отрезание пальцев) в отношении нечестных торговцев, приводили Баранщикова в трепет как «враждебное человечеству».

Повествуя о гражданских званиях и системе управления, более всего Баранщиков останавливается на великом визире империи, верховном наместнике султана, в руках которого, фактически, сосредоточена вся власть: вопросы внешней и внутренней политики и даже верховное командование армией. И здесь автор отмечает основную особенность: первый министр Османской империи, который назначался и смещался лишь лично султаном и пользовался его абсолютным доверием, контролировал все, обладал огромным доходом, вел роскошную жизнь и неизменно сопровождался свитой телохранителей. Примечательно, что, по словам нижегородца, он дважды видел великих визирей: по прибытии в Стамбул был представлен визирю15, пожалован им денежным вознаграждением за принятие ислама и определен в янычары, а перед отъездом из столицы империи – во время военного смотра янычар16 и выдачи жалования. Не исключено, что описание первого визита к визирю является художественным вымыслом и преследует лишь одну цель – заинтересовать и увлечь читателя. В приложении к книге Баранщиков перечисляет и комментирует основные звания системы гражданского управления, однако в основном тексте книги кроме великого визиря нам не встречается ни одного упоминания глав ведомств или наместников и управленцев административно-территориальных единиц империи. Связано это, по всей видимости, с элементарным неведением Баранщикова, соответственно перед нами в очередной раз встает вопрос авторства и источниковой базы «Несчастных приключений».

Совсем иначе обстоит дело с описанием военной службы в янычарском корпусе: Баранщиков не раз отмечает различные детали повседневности янычар, поскольку сам около 10 месяцев состоял на службе. Янычары (Жан и-Сери; еничери), как сообщает нам автор, считаются лучшими сухопутными войсками и «имеют также от казны гораздо больше выгод»17. Каждый янычар дает две присяги: одну – чтобы верно служить султану, а вторую – чтобы повиноваться воле своих товарищей. Это единство превращало их все чаще в участников дворцовых переворотов, а как следствие – в «ту страшную силу, которой и сами Султаны более всего боятся»18. В то же время, к концу XVIII в. происходит трансформация янычарского корпуса: до середины XVI в. воины постоянно проживали в монастырях-казармах, без права вступать в брак и иметь свое хозяйство. К началу XVII в. янычары начали обзаводиться семьями, а в мирное время занимались ремеслом и торговлей. Именно этот этап застал Василий Баранщиков. После определения в янычарское войско он около недели проживал в казармах вместе с другими холостыми янычарами и достаточно подробно описал свой быт: у каждого – своя постель, раз в день – белый хлеб, рисовая каша с мясом, табак в неограниченном количестве. За дисциплиной и соблюдением распорядка следит иок-баша (десятник). «Впрочем, ни один янычар не варит сам сей каши и не печет хлебов», а любой пришедший в казарму турок может получить еду, которой всегда было в избытке, и потому «янычары из добродушия кормят посторонних». Служба нижегородца заключалась в охране султана – каждую неделю он заступал стражником на службу во дворце, при этом, как отмечает сам автор, за десять месяцев службы ни стрельбе из ружья и пистолетов, ни владению саблей его так и не учили. Примечательно, что о каком-либо обучении в «Несчастных приключениях» речи не идет, но этот этап пребывания в Стамбуле не представляет интереса ни для читателя, ни для спонсоров в Санкт-Петербурге, а потому вполне объяснимо, что автор не стал заострять внимание на этой странице своей жизни.

Как и товарищи по службе, находчивый купец быстро освоил шитье турецких сапог, и достаточно преуспел в своем ремесле, получая сверх жалования дополнительный доход. Наконец, как «истинный мусульманин», Василий Баранщиков был вынужден жениться на турчанке, а к концу пребывания в Стамбуле, по настоянию имама, чтобы «подозрение в вере истребилось вовсе», едва не женился на второй. Автор отмечает, что его изрядный доход от шитья обуви позволил бы ему жить в Стамбуле без бедности и содержать и трех жен, но «презрение к магометанской вере» и бесконечная тоска по Родине и семье, и, вероятно, не в последнюю очередь, намечающаяся очередная русско-турецкая война, окончательно убедили его в необходимости возвращения в Россию. Так, «Несчастные приключения», будучи художественным произведением, оказались не только увлекательным чтивом для россиян конца XVIII в., но и уникальным источником по истории янычарского корпуса, его трансформации в XVII-XVIII вв. и репрезентации нижегородским купцом на янычарской службе.

Подтверждением «истинности веры» Баранщикова стал брак с турчанкой – событие, с которым никак не мог смириться православный христианин, и которое в большей степени, чем что-либо еще, вызывало в авторе неприятие и непонимание того самого «чужого».

Автор отмечает, что брак у турок – это простой договор, который подписывается сторонами в присутствии кади или судьи и двух свидетелей и может быть расторгнут любой стороной, при этом приданое дает муж, которому «дозволяется содержать кроме законных жен и других вольных, и рабынь». При заключении брака были оговорены и условия: в случае развода с женой, Баранщиков должен был заплатить ей 50 левков (30 рублей), поскольку обычай предполагает, что мужчина имеет право оставить жену, заплатив ей по договору. Как и бракосочетание, семейная жизнь в Османской империи коренным образом отличалась от российских реалий: нижегородцу приходилось учиться, «как жить по турецким обычаям и не раздражать никогда и ничем тестя и жену»19. Не раз автором было отмечено, что европейские и русские традиции противоположны османским, т. е. перед нами – очередной пример противопоставления себя и понятного «своего» «чужому». Эти проявления самоопределения и очерчивания социальных, культурных, религиозных границ встречаются на протяжении всего повествования, как правило, без выраженной негативной оценки, но почти всегда – в тоске по Родине и угрызениях совести из-за «вынужденного» предательства православной веры.

Несомненно, внимание читателя «Несчастных приключений», не в последнюю очередь, было сфокусировано на придворной жизни султанского дворца, которая кардинально отличалась от повседневности двора российской императрицы, о чем охотно рассказывает автор. Он приводит интересную аналогию, пересказывая исламскую картину рая и отмечая, что она воплотилась в гаремах и роскошной жизни султана Османской империи, который воспринимался «непорочным и священным» и почитался «с крайним благоговением». Жизнь избранных султаном обитательниц гарема проходила в заботе о детях и всевозможных попытках завоевать внимание повелителя, обойдя тем самым своих соперниц. Дети султана, как отмечает автор, воспитываются «в великой неге и праздности»20, не занимаясь ничем, кроме детских игр. Совсем иначе во дворце обстояло дело с обучением одаренных детей и подготовкой их к высшим военным и гражданским постам Османской империи – речь идет о дворцовой кузнице кадров Эндерун. Нижегородец обращает внимание на строгую дисциплину и смирение специально отобранных юных воспитанников, получающих универсальное образование: языки, военное дело, искусство и музыкальная подготовка – с одновременной работой в дворцовых службах. Так воспитывался «в чрезвычайном раболепстве»21 будущий чиновник – смиренный, верный, исполнительный, всесторонне развитый, достойный управлять империей. Таким образом, перед нами – система образования, веками существующая при дворе османского султана и отличающаяся от европейских аналогов вниманием к способностям воспитанника, а также отвечающая принципу замещения руководящих должностей наиболее способными людьми, вне зависимости от этнической принадлежности и социального происхождения. Перед читателем как XVIII, так и XXI столетия – уникальный опыт, система обучения, которая по своей сути стала одной из основ формирования грамотной административной системы и, как следствие, – многовекового могущества Османской империи.

Сложность анализа «Несчастных приключений» проявляется уже в названии – перед нами произведение, цель которого, в первую очередь, развлекательная – незадачливый Василий Баранщиков щедро приукрасил свое путешествие, стараясь вызвать у читателя симпатию и сочувствие и избежать дальнейших проблем на Родине. Тем не менее, учитывая степень знакомства автора с бытом Стамбула последней трети XVIII в., удается обнаружить и исследовать как его собственные наблюдения, так и сведения, заимствованные из других источников. Интерес к «Несчастным приключениям» обусловлен также и усложнением в XVIII в. «восточного вопроса» и, как следствие, проблемы национального самоопределения русского человека, который на протяжении веков существует между Востоком и Западом.

Безусловно, исследование художественного произведения как исторического источника имеет свою специфику. Ценность его в этой роли определяется, прежде всего: наличием уникальной информации, которая не нашла отражения в других источниках; уровнем вовлеченности автора в описываемые события; задачами, которые исследователь планирует решить с его помощью. В данном случае мы имеем дело с материалом об Османской империи, накопленным человеком другой религии, другого менталитета, что и дает нам возможность увидеть с новой стороны не только историю Стамбула и его повседневности (местный житель и иностранец, репрезентуют разные вещи и различными способами), но и проанализировать специфику мышления, самоидентификации и восприятия «другого» нашим сооте­чественником и, наконец, оценить сложность взаимодействия и взаимовлияния религий и культур.

 

ПРИМЕЧАНИЯ:

Нещастныя приключения Василья Баранщикова мещанина Нижняго Новагорода в трех частях света: в Америке, Азии и Европе с 1780 по 1787 год. Второе издание с дополнением и фигурами. – Санкт-Петербург: Тип. Вильковскаго и Галченкова, 1787. – 129 с.

Вигасин А. А. Нещастныя приключения Василья Баранщикова, мещанина Нижняго Новгорода в трех частях света: в Америке, Азии и Европе с 1780 по 1787 год // Путешествия по Востоку в эпоху Екатерины II. – М.: Восточная Литература, 1995. – С. 101.

Венгеров С. А. Критико-биографический словарь русских писателей и ученых. – Том VI. С алфавитным указателем ко всем VI томам. – СПб., 1897-1904. – С. 220; Рабинович В. И. С гишпанцами в Новый Йорк и Гавану. – М.: Мысль, 1967.

Лесков Н. С. Вдохновенные бродяги (Удалецкие «скаски»). – Полное собрание сочинений. – Т. 12. – СПб., 1897.

Допрос, снятый с нижегородского купца Василия Яковлева Баранщикова, явившегося добровольно из-за границы // Журнал Нижегородского наместнического правления. – Действия Нижегородской губернской ученой архивной комиссии. Т. 4. – Нижний Новгород, 1900. – С. 108-110.

Штильмарк Р. А. Повесть о страннике Российском. – Нижний Новгород: Волго-Вятское кн. изд-во, 1991.

Филатов Н. В. Василий Баранщиков и его время // Штильмарк Р. А. Повесть о страннике Российском. – Нижний Новгород: Волго-Вятское кн. изд-во, 1991. – С. 254.

Мальцева Т. В. Формирование романных структур в русской литературе XVIII века: «маленький роман» // Дергачевские чтения – 2008. Русская литература: национальное развитие и региональные особенности. Проблема жанровых номинаций: материалы IX Междунар. науч. конф. – Екатеринбург, 2009. – Т. 1. – С. 29.

Неустроев Д. В. «Очарованный странник» Н. С. Лескова: генезис и поэтика: автореф. дис. ... канд. фил. наук. – Москва, 2007. – С. 7.

Алексеев П. В. Русский романтический ориентализм: принципы и проблемы исследования // Филология и человек. – 2013. – № 4. – С. 18-26; Алексеев П. В. Русский ориентальный травелог как жанр путевой прозы конца XVIII – первой трети XIX века // Филология и человек. – 2014. – № 2. – С. 34-46.

Морохин Н. В. Неизвестная знаменитость // Нещастные приключения Василия Баранщикова [Текст] / [Сост. Н. В. Морохин, Д. Г. Павлов]. – Нижний Новгород: Книги, 2011. – 108, [2] с.

Нещастныя приключения... – С. 85.

Там же. – С. 95.

Там же. – С. 61.

Вероятно, Халил Хамид-паша (31 декабря 1782 – 30 апреля 1785).

Вероятно, Хазинедар Шахин Али-паша (31 марта 1785 – 24 января 1786).

Нещастныя приключения... – С. 107.

Там же. – С. 107.

Там же. – С. 53.

Там же. – С. 117.

Там же. – С. 115.

Для получения доступа к полному содержанию статьи необходимо приобрести статью либо оформить подписку.
0 руб.
Другие статьи
В начале 1920-х гг. Советскую Татарию пора­зил небывалый голод. Большое значение для преодоления бедствия имели их контакты с Американской администрацией помощи – иностранной благо
Между тем, к началу 1920-х гг. наследие Гражданской войны, массового голода и миграционных процессов существенно осложнило общую эпидемиологическую ситуацию. Республику накрыли вол
Рассмотрены предпосылки образования Научного общества татароведения (1923-1925 гг.), цели его создания, возложенные на него задачи, структура членства и формирование личного состав
Спектакль «Соңгы каракош» (Последняя черная птица) по пьесе драматургов А. Багаутдинова и Ф. Бикчентаевой был поставлен на сцене ДК имени 10-летия ТАССР в 1965 г.
Публикация основана на письмах красноармейца А. М. Ременникова, принимавшего участие в Восточно-Прусской операции 1945 г. в составе 927-го стрелкового полка 251-й Витебской стрелко
В данной статье прослеживается эволюция самого подхода к осмыслению в татарской художественной литературе 1940-1960-х гг. темы Великой Отечественной войны.